Стены серые

Серые стены. Пол мраморной крошкой с щербинами. Очень мало места в коридоре и воздуха мало. Вторые сутки без сна. Сил курить уже нет. Ощущение грязной, покрытой восковым налетом кожи. И песок в глазах. Немеет спина, затекают ноги. И ботинки не чищены.  Свет через проем из стеклоблоков в конце тоннеля. И тихие разговоры тех, кто так же ждет, как жужжание простывших мух. Слова отскакивают от плоскостей.

— А что он? Сначала, когда поставили диагноз, бросил все. И даже пить бросил. Продал бизнес и все деньги спустил на лечение. А потом спохватился. «Что я, мол, детям то оставлю?». И истерики дома. А потом плач ночью в темной кухне. А она рядом и все понимает. А принять не может. Вот он есть – и вроде как нет. А уже трое. И врачиха так… Мол нет. Смиритесь и готовьтесь. А он еще здесь. И как готовиться когда он… Да что там говорить.

Сигарета перекатывается между пальцами. Табак сыпется на пол. И стены. Серые стены крытые масляной краской. И плакаты эти «За здоровый образ жизни» на которых люди с зеленоватой кожей и несоразмерными руками обливают себя водой из плоских ведер. А вода черная. Как смола. Детский такой рисунок.

— Не реви. У тебя сахар. Инсулин с собой? Что значит неважно? Ты уже ничем там не поможешь. А у самой кожа вся пятнами и лицо земляное. Нельзя так. Я уже Ксению вызвала, подменит тебя. Что значит «нет»? Тебе надо отдохнуть, поесть. Бог его знает сколько еще…

Как же болит спина. Медсестра проскочила. Икры толстые. Хоть бы комнату отдыха сделали, хотя от чего? И столько пустых, выбранных ложками глаз. Даже дети не шумят. Тихо смотрят. Девочка напротив тихо теребит тряпичную куклу. Носок сполз. Громадный свитер. И что-то бормочет под нос.

— Не знаю. У нее сначала все было по-тихому. Она даже мужу ничего. Сама все запланировала. Билеты купила. Сказала что к подруге на три недели. А постриглась сразу на вокзале. Так в косынке и приехала. Потом операция. Удалили. Метастаз нет. Оклемалась – волосы немного отросли. Все маялась – дома как, как там Санечка. А вернулась, наплела что-то про парикмахера. Но все всё поняли и молчали. Договор такой. Он ее берег, тихо. Помогал без слов. И тут инфаркт. А после похорон – раз, и снова боли эти. Она еще походила месяц, и к врачу.  А там все по новой. И скрывать уже больше не от кого.

Клонит в сон. Проваливаюсь в куртку. Хочется кофе и есть. Есть нечего, не говоря уже о кофе.  С дороги сюда. Рейс задержали. Она уже там. Домой заскочил, бросил сумку, а на столе записка под тарелкой с печеньем. Выскоблило все в момент. В холодильнике коньяк. Стакан в себя. Все деньги что есть в карман и зарядку от телефона. И до стоянки такси эти проклятые двести метров по каше из снега.

— Сам он себе это накрутил. Жаловался на жизнь. Вечно ругался со всеми. Правды все искал, после того как Лариска от него ушла. И не завел себе никого. Может и легче бы было. А он все писал куда-то. Дома много сидел. Не ел похоже нормально. Видела его, отощал. А потом…

Стены серые. Шум этот. Лампа над сестринским столом. Книжка перевернутая в мягком переплете. Скрип и щелчок. Дверь. Какие-то глухие слова. Тихий стон. Мягкое упало на пол. Медсестра пошла за нашатырем.

— А он уже четвертый год вот так мотается. Исполосовали всего. Вырезали все что можно и нельзя. Ему уже все говорят, надо остановиться. Сжиться с этим. Понять что все. Но упертый. Не дается старухе в руки. Хотя ясно уже – партия проиграна. Даже если победит – это уже не жизнь, а так… Пантомима.

Столько потерянных дней. Недосказанность и кровь в виски. Каких-то ненужных вечерних разговоров конвейер. Потом развод. И вроде как опять вместе. А потом снова срыв. И на полгода в разъезд. И не знать. И не видеть. И так легче. А потом звонок один. Слезы в трубке. И мольба в каждом звуке. Не жалости, нет. И все поняли. Собрались там. Никто не осудил. Даже та, что рядом.

— Доктор, как она?

— Операция прошла. Она в реанимации. Что там будет как – не скажу. Я позвоню. Есть закурить?

Посидел еще зачем-то. Поехал домой. Допил коньяк. Уснул не раздеваясь.

Через десять дней уехал назад.

Хотите читать новое первым?

Powered by MailChimp