Возвращение в себя

… Дед мой на войну ушел из Сибири в двадцать один год. К тому моменту он уже был женат. А жена была на сносях. Но долг есть долг. Деда звали Семен. А бабку Анной.
Ну, вот значит, дед и уехал в вагоне, с сухарями и шматом соленого сала замотанным в тряпицу. Жену на прощание обнял и уехал.

Там воевал, писал письма и пристрастился к табаку. Вернее к махорке.
Писал обстоятельно. Как дела, что ел, как товарищи себя чувствуют, как скоро мы немца в нору его загоним. И вдруг пропал. К тому моменту Анна сына родила. Виктором назвали.

В конце апреля на деда пришла похоронка. Схватились за головы. Горя конечно немерено. Опять же вдова сама еще дите, да малой на руках. Их прадед мой Федор Евстифанович к себе приютил. Так и продолжили жить. Хозяйствовать.
А в июне сорок шестого пришло письмо, из под Краснодара. От Никиты, с которым дед Семен на фронт уходил.

«Так мол и так. Понравилось мне на юге, тепло фрукты, и девушка при мне появилась, но дело мол не в том. На днях, ага, ездили в воинскую часть от нашей бригады. Крыши делать, что ураганой посшибало. А я на крышу залез, агась, и гляжу вроде как человек знакомый двор метет. Ну я ясно слез, пошел смотреть, кто таков. А это Семен ваш. Живой, здоровый. Только шрам на голове, уха куска нет и ничего о себе не помнит. Я и так, и так… Ни в какую. Стоит. Моргает. Смотрит как чужой. Живет при казарме как вольный. Ему койку выдали и паек. А записали Иваном Седым, потому как волосья у него все белые. Так что приезжайте, ждем-с. Можете орехов кедровых захватить, тут с ними напряженно. В смысле нету.» Ну и адрес.
Как Анну только чуть в чувства привели, Федор ее на свою жинку Агафью оставил, собрал мешок орехов, вещей теплых и рванул. С оказией добрался до части. Нашел сына. Ну поревел ясно. Выпили с солдатами. Орехи оставил и домой рванул. Ему еще капитан в дорогу тушенку дал, шинель и сахара почти два фунта кусок.

К началу августа добрались до дома. Вся родня выскочила встречать. Стол худо-бедно собрали. Все к Семену, а он сидит моргает. Никого не узнает. Даже жинку не признал. Тихо поел. Вышел. Сел на заваленку. Курит.

Ну в дом его приняли. Он сам от работы не отказывался. И сучкорубил. И лес валил с мужиками. И сено на зиму готовил. А все одно как чужой. Анна с лица не своя ходит. И мужик есть – и мужа нет. С дитем поиграет – и на заваленку курить. И так по кругу….

А по весне пятьдесят первого пошли мужики в лес. Ну и Семен с ними. Да в лесу разминулся со своими и на медведя вышел. А тот разбирать фамилии и чины не стал, кинулся на деда, да подмял. Но и дед не слабый то. Боролся, кричал, держал медведю пасть пока свои не подоспели да не завалили зверя.

Бочину он ему подрал. Плечо расцарапал да три ребра сломал. Мужики подскочили, а он лежит и плачет. Не орет от боли, а плачет. Слезы текут, сказать ничего не может.

Ну подхватили его мужики на брезент. На телегу и в деревню. Домой затащили. Фельдшера вызвали. Тот посмотрел. Раны обработал. Бинтом перетянул. И уехал. Мне говорит тут делать больше нечего. Все зарастет. А по что плачет, мол. Не ведаю.

Положили его значит отдельно. А ночью Анна слышит как он ее Анюткой кличет. Так, как раньше, до войны. Она прибежала, а он руки тянет и ревет. Память к нему через того медведя и вернулась. Считай пять лет с лишним не в себе жил. Анна сама на пол села, не поверила такому. А потом сына притащила. Так всю ночь и просидели ревя.
Ну а как оклемался – собрал Федор всех и стол сызнова накрыл. Мол вот, теперь то мой сын и вернулся.

А дед потом еще пятерых девок, да троих пацанов с Анной народили. А на медведя дед более не ходил. В благодарность что ли.