Вырывание крыла. Километр неба


Сергею Алексеенку. На «Километр неба».


Кирилл и Мефодий были уверены в своей нереальности. Но не в святости.

С одной стороны Кирилл был загнан насильно в клетку, и его Дьявол был изначально внешним. Помрачение рассудка (скорее иллюзорное, вызванное излишней настойчивостью в поисках славы мира) являлось исключительно перманентным перемещением уже заточенного, в иную обстановку. Очередной пересыльный этап, результата от которого и никто не ожидал. И как следствие – формализированный подход и еще большая трансформация восприятия, за счет сжатой и извращенной социализации в рамках замкнутого пространства. Не более. И дым, как средство платежа вполне был уместен.

Мефодий же своего Дьявола вырастил из себя, опираясь с юных лет на осознание своей обособленности от общества, и как следствие его развитие сводилось к противопоставлению любым принятым нормам. Это было естественное состояние, в котором он единственно чувствовал себя. Трех камней в основах вполне хватало для того, чтобы не обращаться к силе. Лукавый нашел его интересным субъектом приложения своей силы и, пусть слегка исковерканного, но чувства юмора. И отрек его. И это и было зло.

Две дороги, по которым шли братья, переплетались в странную ДНК, нити которой шли столь близко… но при этом не могли сойтись в одной точке. А время острым лезвием вставало между ними, отделяя небытие каждого, от обыденной вечности.

Кирилл, запертый в узком помещении, был терзаем физической болью и постоянным, непрекращающимся страхом, в основе которого лежало как осуждение своих поступков за пределам этого дома, так и собственной слабости, осознание которой пришло слишком поздно. Тело выворачивало так, как сердобольная хозяйка отжимает красную от крови половую тряпку. Там. В подъезде.

И не было праведников в отречении, и не было обиды на тех, кто волей Божьей, превращался в крыс, поедающих плоть себе подобных. И кровь стекающая по стенам беленого известью, с дверьми без ручек сортира. И за дым можно было купить жизнь и печенье.

Мефодий, рассовывая по потайным карманам совести свои грехи, искал способ вернуть себе и бессознательное зверство, и покой от терзавших его сомнений. Которые, каким-то неведомым ему образом очень легко превращались в стыд, прикрываемый очередной ложью.И этот камень тяготил его. Опять же – слишком уж часто тянуло уйти туда, где алкоголь бодрит, а женщины радуют.

И стены храма давили сыростью и холодом. Тлеющая зола на снегу. Ноги. Вечно мокрые ноги. И голод всего. Голод воздуха, тепла. Лишь серость, уныние и страх.

Это был бесконечный аквариум тумана. И любая попытка вырваться из него упиралась в стекло. А туман был и за ним. Ложь порожденная ложью, разделенная на двое тонкой, но непробиваемой перегородкой реальности. Небытие.

А настоящий ад это не пылающие камни и скрежет зубовный. Не вывернутый наизнанку ливер и вытянутые жилы. Ад – это когда ты один. Когда мир вокруг тебя – не более чем панорамное полотно. И ты стоишь среди сотен тысяч таких же людей и не можешь ни поднять руки, ни сказать… да что там – подумать слова не можешь. И мигрень в такт сердцу.

Буквы есть все. Буквы едят все. Все едят буквы. Слово – вся твоя пища, весь твой сон и все что у тебя осталось, после того как они содрали с тебя кожу и прибили к воротам.

Две тишины в одной комнате. Одна свеча в двух холодных окнах, с видом на сто первый километр. Невозвращение и немой шелест страниц под пожелтевшими от чая и табака подушечками пальцев.